ВОЗМОЖНОСТИ МОЗГА ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЯЗЫКА

Только досконально изучив нейро– и психолингвистику с основами семиологии, я осознал, что предыдущие два психологических образования были получены напрасно…

Иронизирую, конечно, но лишь для того, чтобы подчеркнуть значимость вышеозвученных отраслей знания. По-моему мнению, хочешь получить глубинные знания метамодели (то есть – модели к моделям, что означает её верховенствующую иерархичность) человеческой психики и закономерности её функционирования – изучай семиотику и нейролингвистику, получи филологическое образование. А затем, на базе полученных знаний изучай психологию, но не будь скованным цепями методологии последней.

Старая истина: язык – это не только и не столько средство коммуникации, сколько инструмент мышления . Теорию о языковой относительности, полагаю, знает большинство читающих меня (если утрированно-упрощённо, то она гласит так: «чего нет в языке – нет и в сознании» ), но мало кто по-настоящему задумывался над её глобальностью. Мы мыслим исключительно в рамках изученного с детства языка и практически (в значении «почти») не способны мыслить за пределами его смысловых единиц. Для примера, попробуйте представить нечто, определения чего вы не знаете.

Знаете, отчего великие произведения литературы следует читать не в переводе, а на языке их написания? Оттого, что любой, даже самый искусный, перевод будет как копия с Джоконды, которая, возможно, очень точно передаст внешний облик, но начисто лишит доступа к иным модальностям творения мастера! Искушённый глаз увидит стиль нанесения мазков, который откроет ему настроения творца полотна, скажет о его вдохновении, переживаниях и сомнениях – то есть, ухватит те сферы, о существовании которых многие даже не подозревают.

В любом языке буквы, звуки и их сочетания – далеко не единственное содержание. Есть, например, очень важная культурная составляющая языка – его контекст. Например, фраза «нет маски – нет обслуживания» стала понятна только после 2021 года, человеку из двадцатого века она не сказала бы ничего информативного. Все слова знакомы по отдельности, а в соединении не дают никакой информации, так как применяются в неизвестном для читающего контексте.

Или тональность — одно из «измерений» языка: напишите на бумаге фразу «и что?». Малоинформативно, верно? А теперь создадим контекст: два человека попросили третьего сходить за горячительным напитком, а он принёс одну единицу оного. «И что?» – вопрошает третьего один из двух. В рамках имеющегося культурного контекста третьему даже не понадобится задавать уточняющий вопрос («ты о чём?»), он сразу поймёт, что купил не соответствующее ожиданиям единомышленников количество ёмкостей…

Или мама попросила дочку помыть посуду. Заходит на кухню через полчаса, посуда не помыта, дочка играет в телефон. Вопрос «и что?» в данном контексте также не потребует уточнений, так как понятен интуитивно. Поэтому язык это не только соединения фраз и звуков, это ещё применение иносказательности, контекстов, двойных смыслов и тональностей. Язык письменный и язык устный – два разных языка, так как первый лишён тональности, что не всегда точно передаёт его контекст. Многие замечали, что при переписке текстом можно неправильно понять собеседника, что часто ведёт к ссорам, но та же фраза, произнесённая голосом в должной интонации делает понятным её истинный смысл.

Многие не слышали об очень красивом языке древней Индии – «дэванагари». Правда, похоже на фразу «дева на горе»? Суть языка была в том, чтобы добавить к существующему тогда языку ещё одну модальность – динамичный визуальный образ. Рассказчик сидел на открытом месте, у подножия небольшой возвышенности и вещал, а стоящая на возвышенности (иногда искусственно сооружённой) девушка-актёр, мастерски владеющая искусством пантомимы, сопровождала повествование жестикуляцией, мимикой и движениями тела. При добавлении этой модальности к возможностям языка прибавляется огромное количество способов передать массив значений, которые невозможно выразить просто словами и, уж тем более, текстом. Но главное достоинство этого способа передачи информации заключается в том, что услышанное и увиденное намертво врезается в память, так как лучше запоминается то, что прошло через большее количество модальностей языка, плюс затронуло эмоциональную сферу. Идеальный язык для передачи знания потомкам!

Снимок с какой видеокамеры передаст изображение чётче, понятнее и приближеннее к реальности: разрешением 1 мегапиксель или 100 мегапикселей? Вестимо, последняя. Каким количеством букв можно передать большее количество явлений окружающего мира или внутренних процессов: пятьюдесятью (как в санскрите), сорока девятью (как в буквице с её акрофоническим алфавитом, который также легко запоминается), тридцатью тремя (как в после-реформенном русском языке) или двадцатью шестью (как в латинице)? Ответ очевиден: больше набор смысловых единиц – больше сочетаний элементов между собой – больший набор явлений будет затронут и передан. Это как спрашивать, кто лучше опишет и передаст значение увиденного: грузчик с двумя классами образования или профессор Оксфордского университета. Меньше инструментов – меньше функционал.

Как-то на семинаре одного из моих учителей мы получили инструкции: пользоваться только одним существительным и двумя глаголами в течение суток. Общаться так. Высказывать просьбы. Выражать несогласие. Коммуницировать между собой, одним словом. К утру следующего дня наша речь превратилась в скупое выражение крайне конкретных просьб друг к другу, чувствовалась «туннельность» мышления, как будто у мозга забрали какую-то недостающую часть. Все участники семинара испытали необъяснимый психологический шок. Исчезла описательность и оценочность речи. Мне подумалось тогда, что если до года ребёнок в семье будет слышать такую речь от своего окружения (мозг ребёнка к году окончательно формируется для восприятия производства родного языка, дальше он будет только формально учиться языку, мозг уже сформирован как инструмент языка), а потом получит инструкцию «пользоваться только одним существительным и двумя глаголами» – мы получим совершенно иной вид человека даже нейрофизиологически, так как даже его мозг будет другим! И впоследствии, по причине отсутствия в его мозге участков, отвечающих за использование прилагательных (описательно-оценочная категория языка) он будет не в состоянии отличить правду от вымысла: он просто не мыслит в данных категориях, он не знает об их существовании.

Убрав глаголы как часть речи из языка, мы…остановим время, так как глагол отвечает за описание изменений в окружающем мире. Нет, процессы в мире так и будут происходить – мы не будем их понимать, так как будем находиться вне рамок восприятия времени. Чего нет в языке, того нет в сознании, а если сознание с рождения «отформатировано» с отсутствием восприятия каких-либо явлений в окружающем мире – оно не сможет их замечать чисто физически!

К чему я веду, наверное, многие уже догадались. Разумеется, реформа языка всегда делается из побуждений власти заботы о народе (иронизирую или нет?). Как в начале двадцатого века некто крайне умный и прагматичный изрёк: «Народ не пользуется всеми возможностями языка. Это ж пролетарии, что им там надо? Давайте уберём все эти яти-еры, и дело с концом!». Убрали. Букв стало тридцать три вместо сорока девяти…

Что в действительности руководило идеологами языковой реформы, узнать мы уже не сможем. Однако, мы можем сопоставить информацию об известных нам языковых изменениях и увидеть закономерность того, что отчего-то все без исключения серьёзные общественные реформы 1)инициировались новой властью либо новым направлением политики и 2)начинались с реформы языка. Это интересное наблюдение подсмотрели многие серьёзные лингвисты, историки и антропологи (при ином наборе звуков в речи и письме мозг и особенности скелета характерно меняются).

К чему привела такая реформа в России? – Формально, к культурному и психологическому шоку носителей старой версии языка (количественно их сократила в аккурат к реформам подкатившаяся первая мировая) и к снижению требований к грамотности, а неформально см.выше. Выводы делать рано, но наброски к ним уже можно. Одно можно сказать совершенно точно: мы не можем быть доподлинно уверены в том, что из языков убрали только «бесполезные» буквы, попутно не лишив нас каких-либо неизвестных нам ныне модальностей и иных категорий, отвечающих за описание процессов, неизвестных науке (либо обходимых ею: не будем забывать известную джентльменскую истину: «кто даму обедает, тот её и танцует», а современная наука обедает из рук государства). Сензар и пали – языки, изначально создававшиеся как «священные», функционал которых состоял в описании процессов «изнутри» медитирующего человека. Как знать, не способны ли были эти языки описать феномен ламы Итыгелова, о который ломает свои копья современная наука. И сам факт существования этих языков показывает нам, что в окружающей действительности медитирующих монахов было, что описывать, и это «нечто» играло важную роль, коли под «это» создавались языки, ныне исчезнувшие (что неудивительно уже в контексте написания этой статьи).

Вернусь к категории «язык как средство мышления». Когда-то я задумался: а способен ли человек мыслить вне языка? Поиск ответа занял несколько лет и крылся…опять-таки в языке. Точнее, в отсылке к пока ещё доступной информации (а мы понимаем, что при нынешней фактически тотальной безграмотности и косноязычии технически любую информацию из интернета убрать – дело минуты, и заметят факт кражи информации единицы), которая гласила, что слово «образование» раньше звучало как «образ ваяние». То есть, в основе буквичного старорусского образования лежало создание навыка мышления образами, а не подчинение мозга структуре языка! Ныне мы не можем понять, как можно думать о том, чего нет, но отсылка к такому способу мышления даёт некоторые основания считать, что у наших предков вполне мог наличествовать когнитивный инструментарий для создания таких методик.

Изобразительное искусство, музыка и математика – это также способы мыслить вне языка, но в рамках иной парадигмы, которую не всегда можно конвертировать в понятия действующего языка. Пишет Перельман что-то на доске, символы какие-то… Играет что-то непонятное на клавесине человек во фраке… Мы непонимающе отворачиваемся – а для этих людей прямо сейчас разворачивается целая Вселенная, недоступная нашему пониманию. И кто знает, что происходит в этой Вселенной и каковы её потенциальные возможности.

Для многих будет новостью узнать, что существуют амазонские племена, у которых в языке нет определений расстояния и категорий «влево», «вправо», «вверх» и «вниз». Для указания направления они пользуются очень сложным понятийным аппаратом описания сторон света по движению солнца в настоящий момент, а количество шагов передают особым интуитивным образом: некое коллективное понимание вне слов. Самое интересное в том, что они безошибочно определяют точку, в которой находится солнце в настоящий момент (исследователи вывозили членов этого племени в незнакомые места за тысячи километров, и в помещении, с закрытыми глазами, они указывали на точку нахождения солнца, и никогда не ошибались). Иными словами, способ их восприятия мира и/или язык формирует у них в мозге возможность интуитивного познания окружающей реальности. Какую-то часть данной фактуры я использовал в контролируемом развитии интуиции, и ныне уже который год использую для лечения онкобольных, формируя у них, с помощью педагогического и гипнотического подхода, понятийный аппарат, опираясь на который их мозг способен запустить механизм самоисцеления.

Для серьёзного исследователя, способного выйти за рамки системного мышления (допускаю, что это врождённая особенность мозга таковых людей), может стать очевидным тот факт, который я допустил гипотетически в середине статьи: язык целенаправленно корректируется в над-национальном масштабе с целью контроля массового сознания. Слишком много фактов, свидетельствующих в пользу этого допущения. Последние исследования показали (российский институт когнитивных исследований, Бергенский и Хельсинские институты мозга и многие другие серьёзнейшие исследовательские центры, задающие направление в познании окружающего мира) неограниченные возможности мозга человека, и отсылки на возможность формирования мозгом малораспространённых способностей (как интуитивное восприятие, способность предчувствовать, видеть вещие сны и прочие факты, с которыми не спорят даже видные учёные). Кстати, область мозга, именуемая амигдалой или миндалевидным телом, «официально» управляет снами человека и творческим воображением (то самое "образ-ваяние" или создание мыслеобразов, которое, поколение за поколением — наблюдая за исчезнувшими гениями музыки, искусства, изобретательства, живописи, за древней архитектурой — мы теряем безвозвратно), вырабатывая эндогенный диметилтриптамин (ДМТ – сильнейший известный человечеству психоделик, который запрещён во всех странах мира, как и исследования, касающиеся психоделиков). Чем она управляет «неофициально» (то есть, за пределами ограничений официальной власти, контролирующей и финансирующей современную науку) – остаётся только гадать, но по свидетельству немногих дошедших до нас источников, эту область в древности называли «глаз Гора». Откуда и куда был предназначен смотреть этот "глаз"?..

«Как управлять людьми, как ими манипулировать, если они самоидентифицируются?» – риторически восклицает Герман Греф. Видимо, находящиеся у руля всех стран управленцы более заинтересованы в том, чтобы этого самоопределения не произошло, а реформы языков, финансирования определённых отраслей науки и медицины и игнорирование избранных сфер познания – только инструменты для достижения целей, ведомых только им и непонятных прочему социуму. Ныне языки – это своего рода операционные системы, в плену смысловых единиц которых находится человечество, не могущее когнитивно выйти за их рамки.

А за рамками, вполне возможно, находится целая Вселенная, мир совершенно иных понятий, законов и возможностей, которую мы гипотетически зовём "другое измерение". И находится она прямо здесь и сейчас, стоит руку протянуть и допустить эту возможность в своём воображении. Но мы не можем к ней приблизиться именно потому, что современные языки имеют ограничения для её описания и определения. И она так и останется скрытой от нас границами операционной системы языка, открываясь лишь единицам, вроде Теслы, Баха и Да Винчи, которых современная наука именует "людьми с поломкой мозга"…